Неточные совпадения
В картишки, как мы уже видели из первой главы, играл он не совсем безгрешно и чисто, зная много разных передержек и других тонкостей, и потому игра весьма
часто оканчивалась другою игрою: или поколачивали его сапогами, или же задавали передержку его густым и
очень хорошим бакенбардам, так что возвращался домой он иногда с одной только бакенбардой, и то довольно жидкой.
Все нашли, что мы говорим вздор, а, право, из них никто ничего умнее этого не сказал. С этой минуты мы отличили в толпе друг друга. Мы
часто сходились вместе и толковали вдвоем об отвлеченных предметах
очень серьезно, пока не замечали оба, что мы взаимно друг друга морочим. Тогда, посмотрев значительно друг другу в глаза, как делали римские авгуры, [Авгуры — жрецы-гадатели в Древнем Риме.] по словам Цицерона, мы начинали хохотать и, нахохотавшись, расходились, довольные своим вечером.
Как быть! кисейный рукав слабая защита, и электрическая искра пробежала из моей руки в ее руку; все почти страсти начинаются так, и мы
часто себя
очень обманываем, думая, что нас женщина любит за наши физические или нравственные достоинства; конечно, они приготовляют, располагают ее сердце к принятию священного огня, а все-таки первое прикосновение решает дело.
Так или почти так окончил Раскольников свою речь,
часто прерывавшуюся восклицаниями публики, слушавшей, впрочем,
очень внимательно. Но, несмотря на все перерывы, он проговорил резко, спокойно, точно, ясно, твердо. Его резкий голос, его убежденный тон и строгое лицо произвели на всех чрезвычайный эффект.
Настасью он
часто помнил подле себя; различал и еще одного человека,
очень будто бы ему знакомого, но кого именно — никак не мог догадаться и тосковал об этом, даже и плакал.
Кроме того, вы брат особы, которая меня
очень интересовала, и, наконец, от самой этой особы в свое время я ужасно много и
часто слыхал о вас, из чего и заключил, что вы имеете над нею большое влияние; разве этого мало?
— Хозяева
очень хорошие,
очень ласковые, — отвечала Соня, все еще как бы не опомнившись и не сообразившись, — и вся мебель, и все… все хозяйское. И они
очень добрые, и дети тоже ко мне
часто ходят…
И Ольга вспыхнет иногда при всей уверенности в себе, когда за столом расскажут историю чьей-нибудь любви, похожей на ее историю; а как все истории о любви
очень сходны между собой, то ей
часто приходилось краснеть.
Maman играла второй концерт Фильда — своего учителя. Я дремал, и в моем воображении возникали какие-то легкие, светлые и прозрачные воспоминания. Она заиграла патетическую сонату Бетховена, и я вспоминал что-то грустное, тяжелое и мрачное. Maman
часто играла эти две пьесы; поэтому я
очень хорошо помню чувство, которое они во мне возбуждали. Чувство это было похоже на воспоминание; но воспоминание чего? казалось, что вспоминаешь то, чего никогда не было.
— Да, мой друг, — продолжала бабушка после минутного молчания, взяв в руки один из двух платков, чтобы утереть показавшуюся слезу, — я
часто думаю, что он не может ни ценить, ни понимать ее и что, несмотря на всю ее доброту, любовь к нему и старание скрыть свое горе — я
очень хорошо знаю это, — она не может быть с ним счастлива; и помяните мое слово, если он не…
— Говорят, что это
очень трудно, что только злое смешно, — начал он с улыбкою. — Но я попробую. Дайте тему. Всё дело в теме. Если тема дана, то вышивать по ней уже легко. Я
часто думаю, что знаменитые говоруны прошлого века были бы теперь в затруднении говорить умно. Всё умное так надоело…
Дети знали Левина
очень мало, не помнили, когда видали его, но не выказывали в отношении к нему того странного чувства застенчивости и отвращения, которое испытывают дети так
часто к взрослым притворяющимся людям и за которое им так
часто и больно достается.
И ее закопают, и пегого мерина этого
очень скоро, — думал он, глядя на тяжело носящую брюхом и
часто дышащую раздутыми ноздрями лошадь, переступающую по двигающемуся из-под нее наклонному колесу.
И, как всякий человек в темноте, Самгин с неприятной остротою ощущал свою реальность. Люди шли
очень быстро, небольшими группами, и, должно быть, одни из них знали, куда они идут, другие шли, как заплутавшиеся, — уже раза два Самгин заметил, что, свернув за угол в переулок, они тотчас возвращались назад. Он тоже невольно следовал их примеру. Его обогнала небольшая группа, человек пять; один из них курил, папироса вспыхивала
часто, как бы в такт шагам; женский голос спросил тоном обиды...
Он знал каждое движение ее тела, каждый вздох и стон, знал всю, не
очень богатую, игру ее лица и был убежден, что хорошо знает суетливый ход ее фраз, которые она не
очень осторожно черпала из модной литературы и
часто беспомощно путалась в них, впадая в смешные противоречия.
— Ты забыл, что я — неудавшаяся актриса. Я тебе прямо скажу: для меня жизнь — театр, я — зритель. На сцене идет обозрение, revue, появляются, исчезают различно наряженные люди, которые — как ты сам
часто говорил — хотят показать мне, тебе, друг другу свои таланты, свой внутренний мир. Я не знаю — насколько внутренний. Я думаю, что прав Кумов, — ты относишься к нему… барственно, небрежно, но это
очень интересный юноша. Это — человек для себя…
— Козьма Иванов Семидубов, — сказал он, крепко сжимая горячими пальцами руку Самгина. Самгин встречал людей такого облика, и почти всегда это были люди типа Дронова или Тагильского,
очень подвижные, даже суетливые, веселые. Семидубов катился по земле не спеша, осторожно, говорил вполголоса, усталым тенорком,
часто повторяя одно и то же слово.
А Дунаев слушал, подставив ухо на голос оратора так, как будто Маракуев стоял
очень далеко от него; он сидел на диване, свободно развалясь, положив руку на широкое плечо угрюмого соседа своего, Вараксина. Клим отметил, что они
часто и даже в самых пламенных местах речей Маракуева перешептываются, аскетическое лицо слесаря сурово морщится, он сердито шевелит усами; кривоносый Фомин шипит на них, толкает Вараксина локтем, коленом, а Дунаев, усмехаясь, подмигивает Фомину веселым глазом.
Но, как всегда, и в этот раз Варавка незаметно привел его к необходимости сказать, что Лидия слишком
часто встречается с Макаровым и что отношения их
очень похожи на роман.
— Странный город, — говорила Спивак, взяв Клима под руку и как-то
очень осторожно шагая по дорожке сада. — Такой добродушно ворчливый. Эта воркотня — первое, что меня удивило, как только я вышла с вокзала. Должно быть, скучно здесь, как в чистилище.
Часто бывают пожары? Я боюсь пожаров.
«Мне тридцать пять, она — моложе меня года на три, четыре», — подсчитал он, а Марина с явным удовольствием пила
очень душистый чай, грызла домашнее печенье,
часто вытирала яркие губы салфеткой, губы становились как будто еще ярче, и сильнее блестели глаза.
Он много работал,
часто выезжал в провинцию, все еще не мог кончить дела, принятые от ‹Прозорова›, а у него уже явилась своя клиентура, он даже взял помощника Ивана Харламова, человека со странностями: он почти непрерывно посвистывал сквозь зубы и нередко начинал вполголоса разговаривать сам с собой
очень ласковым тоном...
—
Очень имеют. Особенно — мелкие и которые
часто в руки берешь. Например — инструменты: одни любят вашу руку, другие — нет. Хоть брось. Я вот не люблю одну актрису, а она дала мне починить старинную шкатулку, пустяки починка. Не поверите: я долго бился — не мог справиться. Не поддается шкатулка. То палец порежу, то кожу прищемлю, клеем ожегся. Так и не починил. Потому что шкатулка знала: не люблю я хозяйку ее.
Он употреблял церковнославянские слова: аще, ибо, паче, дондеже, поелику, паки и паки; этим он явно, но не
очень успешно старался рассмешить людей. Он восторженно рассказывал о красоте лесов и полей, о патриархальности деревенской жизни, о выносливости баб и уме мужиков, о душе народа, простой и мудрой, и о том, как эту душу отравляет город. Ему
часто приходилось объяснять слушателям незнакомые им слова: па́морха, мурцовка, мо́роки, сугрев, и он не без гордости заявлял...
Трифонов часа два возил Самгиных по раскаленным улицам в шикарнейшей коляске, запряженной парою
очень тяжелых, ленивых лошадей, обильно потел розовым потом и,
часто вытирая голое лицо кастрата надушенным платком, рассказывал о достопримечательностях Астрахани тоже клетчатыми, как его костюм, серенькими и белыми словами; звучали они одинаково живо.
Но и священник, лицом похожий на Тагильского, был приятный и, видимо,
очень счастливый человек, он сиял ласковыми улыбками, пел высочайшим тенором, произнося слова песнопений округло, четко; он, должно быть, не
часто хоронил людей и был
очень доволен возможностью показать свое мастерство.
Наполненное шумом газет, спорами на собраниях, мрачными вестями с фронтов, слухами о том, что царица тайно хлопочет о мире с немцами, время шло стремительно, дни перескакивали через ночи с незаметной быстротой, все более
часто повторялись слова — отечество, родина, Россия, люди на улицах шагали поспешнее, тревожней, становились общительней, легко знакомились друг с другом, и все это
очень и по-новому волновало Клима Ивановича Самгина. Он хорошо помнил, когда именно это незнакомое волнение вспыхнуло в нем.
Климу
очень хотелось стереть позолоту с Макарова, она ослепляла его, хотя он и замечал, что товарищ
часто поддается непонятной тревоге, подавлявшей его.
К таким голосам из углов Самгин прислушивался все внимательней, слышал их все более
часто, но на сей раз мешал слушать хозяин квартиры, — размешивая сахар в стакане
очень крепкого чая, он пророчески громко и уверенно говорил...
Это было
очень обидно слышать, возбуждало неприязнь к дедушке и робость пред ним. Клим верил отцу: все хорошее выдумано — игрушки, конфеты, книги с картинками, стихи — все. Заказывая обед, бабушка
часто говорит кухарке...
Иноков был зловеще одет в черную, суконную рубаху, подпоясанную широким ремнем, черные брюки его заправлены в сапоги; он
очень похудел и, разглядывая всех сердитыми глазами,
часто, вместе с Робинзоном, подходил к столу с водками. И всегда за ними боком, точно краб, шел редактор. Клим дважды слышал, как он говорил фельетонисту вполголоса...
Он не
очень интересовался, слушают ли его, и хотя
часто спрашивал: не так ли? — но ответов не ждал. Мать позвала к столу, доктор взял Клима под руку и, раскачиваясь на ходу, как австрийский тамбур-мажор, растроганно сказал...
Они показались нам
очень некрасивы, и мы перестали на них радоваться, а только иногда смотрели на то, что они делали. Мать
часто от них улетала за кормом, и когда она возвращалась, воробушки с писком открывали свои желтые клювики, и мать оделяла их кусочками червяков.
Голубчики мои, — дайте я вас так назову — голубчиками, потому что вы все
очень похожи на них, на этих хорошеньких сизых птичек, теперь, в эту минуту, как я смотрю на ваши добрые, милые лица, — милые мои деточки, может быть, вы не поймете, что я вам скажу, потому что я говорю
часто очень непонятно, но вы все-таки запомните и потом когда-нибудь согласитесь с моими словами.
«Знаете ли вы, — спросил он меня однажды, — что в городе
очень о нас обоих любопытствуют и дивятся тому, что я к вам столь
часто хожу; но пусть их, ибо скоро все объяснится».
Это ведь
очень трудно себе сказать, требует условий огромных, обстоятельств, не
часто бывающих.
И если больной, язвы которого ты обмываешь, не ответит тебе тотчас же благодарностью, а, напротив, станет тебя же мучить капризами, не ценя и не замечая твоего человеколюбивого служения, станет кричать на тебя, грубо требовать, даже жаловаться какому-нибудь начальству (как и
часто случается с
очень страдающими) — что тогда?
Казалось даже, что он все допускал, нимало не осуждая, хотя
часто очень горько грустя.
Стояло и торчало где-то какое-то существо или предмет, вроде как торчит что-нибудь иногда пред глазом, и долго, за делом или в горячем разговоре, не замечаешь его, а между тем видимо раздражаешься, почти мучаешься, и наконец-то догадаешься отстранить негодный предмет,
часто очень пустой и смешной, какую-нибудь вещь, забытую не на своем месте, платок, упавший на пол, книгу, не убранную в шкаф, и проч., и проч.
Но
часто бывают извращения, отрицается свобода мысли и духа и признается
очень большая свобода в жизни экономической.
В морализме этом преобладает расплывчатая душевность, размягченная сердечность,
часто очень привлекательная, но не чувствуется мужественной воли, ответственности, самодисциплины, твердости характера.
Человек
очень легко делается рабом и жертвой таких коллективных реальностей, которые созданы экстериоризацией его эмоциональных,
часто очень эгоистических состояний.
Также погружено в тьму сознание русской революционной интеллигенции, так
часто отрицавшей национальность и Россию, и
очень национальной,
очень русской по своей стихии.
Несмотря на то, что генерал не разрешил ему посещения острога утром, Нехлюдов, зная по опыту, что
часто то, чего никак нельзя достигнуть у высших начальников,
очень легко достигается у низших, решил всё-таки попытаться проникнуть в острог теперь с тем, чтобы объявить Катюше радостную новость и, может быть, освободить ее и вместе с тем узнать о здоровье Крыльцова и передать ему и Марье Павловне то, что сказал генерал.
Между товарищами он был
очень странен: они тоже не знали, как понимать его. Симпатии его так
часто менялись, что у него не было ни постоянных друзей, ни врагов.
Часто он совершенно забывал повод, по которому он рассказывал, увлекаясь рассказом, тем более что рассказывал он
очень искренно и правдиво.
Теперь путь наш лежал вниз по реке Синанце. Она течет по широкой межскладчатой долине в меридиональном направлении с некоторым склонением на восток. Река эта
очень извилиста. Она
часто разбивается на протоки и образует многочисленные острова, поросшие тальниками. Ширина ее 40–50 м и глубина 3,6–4,5 м. Леса, растущие по обеим сторонам реки, смешанные, со значительным преобладанием хвои.
Спуск с хребта был не легче подъема. Люди
часто падали и больно ушибались о камни и сучья валежника. Мы спускались по высохшему ложу какого-то ручья и опять долго не могли найти воды. Рытвины, ямы, груды камней, заросли чертова дерева, мошка и жара делали эту часть пути
очень тяжелой.
Известно, что домашние куры
очень чувствительны к перемене погоды. Впрочем, они
часто и ошибаются. Достаточно иногда небу немного проясниться, чтобы петухи тотчас начали перекликаться. Но на этот раз они не ошиблись. Вскоре туман действительно поднялся кверху, кое-где проглянуло синее небо, а вслед за тем появилось и солнышко.
В пути наш отряд разделился на 3 части. Рабочий авангард под начальством Гранатмана, с Паначевым во главе, шел впереди, затем следовали вьюки. Остальные участники экспедиции шли сзади. Вперед мы подвигались
очень медленно. Приходилось
часто останавливаться и ожидать, когда прорубят дорогу. Около полудня кони вдруг совсем встали.